Гл.11. Тернии пастырства

Глава одиннадцатая
ТЕРНИИ ПАСТЫРСТВА
Малая Азия - Македония - Греция, 57-58 годы
 
Конфликт с коринфянами

Заканчивая свое большое послание, ап. Павел просил коринфян позаботиться о сборе средств для бедных Иерусалима. Он советовал, чтобы они, по примеру галатов, откладывали, кто сколько сможет, каждый первый день недели. Эти деньги он намеревался отправить в Иудею вместе с сопроводительным письмом или же отвезти их лично.

Приду же я к вам, - добавил он, - когда пройду Македонию (ибо я иду через Македонию), но у вас я, быть может, задержусь или даже перезимую, чтобы вы проводили меня, куда я буду идти. Ибо я не хочу видеть вас теперь мимоходом, поэтому надеюсь некоторое время остаться у вас, если Господь позволит. Останусь же я в Эфесе до Пятидесятницы, ибо дверь для меня открыта великая и обещающая большую деятельность, а противников много. Если же придет Тимофей, смотрите, чтобы он был у вас без опасений, ибо он делает дело Господне, как и я. Итак, пусть никто не пренебрегает им, но проводите его с миром, чтобы он пришел ко мне, ибо я с братьями жду его. Что же касается брата Аполлоса, я очень просил его придти с братьями к вам. Но совершенно не было воли на то, чтобы он пришел: придет же он, когда будет подходящее время [1].

Но все сложилось не так, как думал апостол. Побывав в Коринфе, Тимофей привез дурные вести. Ни его приход, ни послание Павла не утихомирили раздоров. Апостол понял, что придется ехать самому, и при этом - немедленно. Не дождавшись Пятидесятницы, он отправился морем прямо в Коринф.

Путешествие не было удачным: у Архипелага корабль попал в бурю [2]. Это казалось недобрым предзнаменованием.

И действительно, встреча в Коринфе вышла еще более тяжелой и мучительной, чем можно было предполагать. Лука вообще умалчивает о ней.

Еще раньше Павел спрашивал коринфян: "Что вы хотите: придти ли мне к вам с жезлом или с любовью и духом кротости?" То, что он узнал от Тимофея и что сам увидел, заставило его высказаться со всей суровостью. Результат был плачевный. Община в целом осталась глухой к его упрекам, а один из братьев даже оскорбил апостола. Неизвестно, что больше всего послужило причиной ссоры, но Павел покинул город в самом мрачном состоянии духа, с чувством напрасно проделанного труда.

Вернувшись в Эфес, он написал коринфянам письмо, полное горечи, и попросил Тита отвезти его [3]. Теперь он снова укрепился в первоначальном намерении - идти к македонцам. Тимофея и Эраста он послал вперед себя, а Титу назначил встречу в Троаде, том самом городе, откуда в 49 году Павел начал путешествие в Европу.

Пятидесятницы - своего любимого праздника - он так и не смог провести в Эфесе. Новые события понудили его ускорить отъезд.
 
 

Бунт эфесских ремесленников

Уже наступило лето 57 года, и люди со всех концов провинции наводнили Эфес, привлеченные праздниками в честь Артемиды. В такое время легко было вызвать беспорядки, чем и воспользовались враги Павла.

По рассказу св. Луки, некто Димитрий, серебряных дел мастер, собрал своих товарищей на сходку и предостерег их от опасности, которая исходила из училища Тиранна. Там проповедует некий иудей; он уже "совратил немало народа, говоря, что делаемое руками - не боги". А ведь они, мастера, только и живут Артемидой, изготовляя для паломников сувениры в виде храма или богини. Если так будет продолжаться дальше, все они останутся без заработка.

Все это было, конечно, смехотворным преувеличением. В сравнении с сотнями тысяч язычников, христиан в Эфесе насчитывалась жалкая горстка. Очевидно, Димитрия подкупили или настроили люди, видевшие в Павле соперника, - целители и знахари, которые уже не раз пытались убрать его со своей дороги.

Речь Димитрия подействовала, как огонь на солому. Ремесленники шумной толпой высыпали на улицу, выкрикивая традиционный эфесский клич: "Велика Артемида Эфесская!" К ним мгновенно присоединились толпы горожан, всегда готовых к бурным демонстрациям. Пытались найти Павла, но дома его не оказалось. Тогда схватили Гая и Аристарха и потащили их силой в театр. Скамьи, рассчитанные на двадцать тысяч человек, сразу же заполнились. Воцарился хаос. "Одни кричали одно, другие другое, - пишет Лука, - ибо собрание было беспорядочным и большинство не знало, из-за чего собрались".

Заслышав рев толпы и узнав, что друзья подверглись опасности, Павел поспешил в театр, готовый отдать себя на самосуд черни. Однако по дороге его заметили члены городской управы, с которыми он был в дружбе, и уговорили не идти на верную смерть. Они обещали собственными мерами предотвратить мятеж и спасти Гая и Аристарха.

В театре тем временем творилось нечто невообразимое. Иудейская община, боясь, что ярость язычников, как это не раз бывало, обрушится на нее, отправила некоего Александра заявить, что Павел и его единоверцы не имеют к ней никакого отношения. Поднявшись на трибуну, Александр сделал знак рукой, желая говорить, но едва узнали, что это еврей, все снова стали оглушительно скандировать: "Велика Артемида Эфесская!" Крик этот продолжался почти два часа, и, когда люди уже выдохлись, на помост вышел эфесский "секретарь", своего рода мэр города.

Он спокойно начал говорить, объясняя, что на Артемиду и храм никто не посягал. Приведенные два человека не оскорбляли богиню и не совершали никакого кощунства. А если у чеканщиков есть жалоба на кого-то, они должны подать ее в суд законным порядком. Затем он перешел к прямой угрозе. Эфес - вольный город, но он подчиняется Риму. Если демонстрация не прекратится, говорил он, "мы не сможем оправдаться в этом сборище и окажемся под угрозой быть обвиненными в мятеже за то, что произошло сегодня безо всякого основания".

Эта здравая речь утихомирила народ. Все постепенно стали расходиться по домам, покидая театр. Гая и Аристарха отпустили.

С души Павла свалился камень, но все же он не был спокоен. Ему стало ясно, что из Эфеса нужно уходить немедленно.
 
 

Апостол в Македонии

Все эти события - происки врагов, споры в Коринфе, неудачная поездка туда, буйство толпы - вконец измотали Павла. В печали он расстался с учениками и пешком отправился на север вдоль побережья в Троаду, надеясь, что Тит уже успел туда приехать.

Но его ждало разочарование. Верного помощника в городе не было. Это еще больше расстроило Павла, нуждавшегося в дружеском слове. "Плоть наша, - писал он потом об этих днях, - совершенно не имела покоя, и со всех сторон мы были угнетаемы: извне - борьба, внутри - страхи" [4]. Он даже не нашел в себе сил для проповеди и общения с братьями Троады, ради чего, собственно, и прибыл в город, и торопливо простившись с ними, отплыл на корабле в Македонию.

Морской переход, дорога среди гор и лесов, и вот, наконец, он снова в милых сердцу Филиппах. Здесь, в тихом городке, он нашел людей, всегда понимавших и любивших его, а главное - тут были Тимофей, Эраст (быть может, Лука) и Тит, подоспевший из Коринфа с радостной новостью. Письмо, написанное "в слезах", пробудило совесть братьев. Они просили прощения и выражали надежду, что еще раз увидят у себя апостола.

Обрадованный Павел готов был забыть все, однако отложил поездку до осени. Ему хотелось, чтобы коринфяне глубже ощутили свою вину, да и сам он еще не вполне успокоился.

Лето он провел в странствиях по Македонии и проповедовал даже в соседней Иллирийской земле (нынешней Албании). Однако мысли его постоянно были заняты Коринфом. Тем же летом он написал туда послание, которое Тит охотно взялся отвезти*. Он был очень расположен к коринфским братьям и всеми силами стремился послужить их примирению с учителем.
 
 

***

Послание явилось не только апологией апостола, но также и разъяснением миссии благовестника. В нем Тарсянин, как никогда подробно, описывает свои злоключения, трудности и опасности, которые постоянно сопровождали его. Сколько раз он был на волосок от гибели! И тем более грустно ему видеть неблагодарность своих чад. Он медлит идти к ним, только "щадя" их.

Я рассудил для себя так: не приходить к вам снова в огорчении. Ибо если я огорчаю вас, кто меня обрадует, как не тот, кого я огорчаю... Моя радость есть радость всех вас. Ибо от великой скорби и стеснения сердца я писал вам со многими слезами - не для того, чтобы огорчить вас, но чтобы вы узнали мою огромную любовь к вам. Если кто огорчил, то не меня огорчил, а в какой-то мере (чтобы не преувеличить) - всех вас. Для него достаточно этого наказания со стороны большинства, так что лучше вам, наоборот, простить его и утешить, чтобы он не погрузился в чрезмерную печаль. Поэтому я прошу вас отнестись к нему с любовью[5].

Что соблазнило и поколебало коринфян? Что есть иные, "высшие" апостолы? Но ведь по существу он, Павел, им не уступает, хотя "неискусен в слове".

Они евреи? - И я. 
Израильтяне? - И я. 
Семя Авраамово? - И я. 
Служители Христовы? В безумии говорю: я более. 
Больше в трудах, больше в тюрьмах, 
безмерно под ударами, часто на краю гибели[6].

А те "лжеапостолы", которые обвиняют его в самозванстве, - не кто иные, как "коварные работники, принимающие вид апостолов Христовых". Он же не ищет славы от людей.

Ибо мы не себя проповедуем, 
а Христа Иисуса как Господа, 
себя же - как рабов ваших ради Иисуса [7].

Бог, повелевший в начале веков воссиять свету, зажег новый свет Духа в сердцах Своих посланников. Их апостольское служение есть чудо спасающего Господа, тайна явления Его в людях, предназначенных Им для проповеди. Пусть он, Павел, слаб, пусть носит свое сокровище "в глиняном сосуде", пусть его гонят и поносят, точно обманщика и шарлатана, - его дело - это часть спасительного плана Божия. "Мы посланники от лица Христова, словно Бог увещевает через нас. Мы просим от лица Христа: примиритесь с Богом" [8].

Нигде с такой глубиной не открывается таинство священства как в этом послании. С одной стороны, немощный страдающий человек, а с другой - власть Духа Божия, которая делает посланца "соработником" Христа Спасителя. Оправдание и примирение совершается через пастыря душ как через орудие Господне. Именно сейчас в апостольской проповеди осуществляется высшее предначертание. "Вот теперь время благоприятное, вот день спасения", Сам Христос повелевает Павлу стать выше буквы и учить о свободы детей Божиих.

Такую уверенность мы имеем через Христа пред Богом. 
Не то, чтобы мы сами по себе были способны 
что-либо помыслить, словно от себя, 
но способность наша от Бога, 
Который сделал нас способными быть 
служителями Нового Завета, - 
не буквы, но Духа, 
ибо буква убивает
а Дух животворит[9].

Но без вспаханной земли как взойдет семя? Без участия самих верующих не будет ли дело благовестника бесплодным сизифовым трудом? И конечно, все будет напрасно без доверия к тому, кто несет Благую Весть...

Апостол вновь возвращается к дням своего призвания, вспоминает о видениях, которые нельзя описать словами, о помощи свыше, которая являлась именно в момент болезни или неудач. "Когда я немощен, то я силен", - говорит он. И это не парадокс, а реальность его жизни.

Необходимость оправдываться тяготит Павла: "Я дошел до неразумия. Вы меня заставили". Снова и снова вынужден он объяснять, почему не брал у коринфян деньги. "В чем вы были поставлены в худшее положение в сравнении с другими церквами? Разве только в том, что я не стал вам в тягость. Простите мне такую обиду!" Горькая ирония слышится в этих словах. Павлу, конечно, не хотелось бы их произносить, но любовь к неблагодарным ученикам и тревога за них повелевают высказаться до конца. "Для того я прошу это в отсутствии, чтобы, придя, не поступать строго - по власти, которую Господь дал мне не для разрушения, а для созидания". Он выражает надежду, что ко времени их встречи многое в общине изменится: споры утихнут, виновные осознают свой грех. Но если этого не произойдет, он, Павел, будет для них строгим судьей.

Уже в третий раз иду к вам... Я предупреждал и предупреждаю (как тогда, когда приходил вторично, так и теперь, отсутствуя) впавших прежде в грех и всех прочих, что если я снова приду - не пощажу, раз уж вы идите доказательства, Христос ли говорит во мне... Ибо и распят Он был в немощи, но жив силой Божией. И мы немощны в Нем, но будем живы с Ним силой Божией в вас"[10].

Павел знал свою особенность: в личном общении он мягче, чем когда пишет. Поэтому он не жалел, что в предыдущем письме был так резок. "Если я и огорчил вас посланием, то не раскаиваюсь, если и раскаиваюсь, то вижу, что то послание, хотя на краткое время, но вас огорчило. Теперь я радуюсь - не тому, что вы были огорчены, а тому, что огорчены были к покаянию". Достаточно жестким было и это - четвертое по счету письмо. Но все же в нем преобладает надежда на добрые плоды его суровости. А Тит, со своей стороны, укрепил его в мысли, что назрело, наконец, время побывать у коринфян лично.

Хотя уже наступила зима и корабли не ходили, апостол все же решил больше не откладывать путешествие. Поэтому он отправился пешком, как в первый раз, минуя Афины.

Письма и время сделали свое дело. Примирение было полным. Три месяца прожил апостол в Коринфе. Когда же приблизилась весна 58 года, он смог, не торопясь, в спокойной обстановке подвести итоги. Эгейские берега пройдены, и не один раз, пожертвования собраны. Пришла пора, посетив Иерусалим, начать проповедь в западных областях империи. Разумеется, нельзя было миновать Рим, да и Павел уже давно хотел там побывать. Однако в Риме существовала большая, основанная другими миссионерами, община, а Павел предпочитал трудиться там, где люди еще не слышали Благой Вести. Ввиду этого он счел своим долгом написать христианам Рима, чтобы изложить им свое Евангелие.

К сожалению, на этом месте рукопись оканчивается
 






Comments