Гл.07. Спор о законе. "Апостол народов"

Глава седьмая
СПОР О ЗАКОНЕ. "АПОСТОЛ НАРОДОВ" 
Сирия - Иудея - Малая Азия, 49 год
 
Начало спора

Радость, воцарившаяся в Антиохийской церкви, была, однако, вскоре омрачена. На одном из молитвенных собраний появились братья из Иудеи и привели всех в замешательство своими речами. Выступая как блюстители чистоты правоверия, они заявили крещенным из язычников: "Если вы не обрежетесь по обычаю Моисея, вы не можете спастись". Другими словами, каждый, кто хочет стать полноценным христианином, должен прежде войти в лоно иудейства.

Это не было голословным мнением или простым предрассудком: из Писания, казалось бы, ясно вытекало, что обряды ветхозаветной Церкви заповеданы свыше и притом - "на вечные времена" [1]. Ведь и Сам Господь Иисус выполнял их, уча, что каждая йота Закона имеет смысл, что приход Его не упраздняет Торы...

Возражать против таких веских аргументов было трудно. Но поколебать св. Павла они не могли. Миссионеру было ведомо нечто большее, чем буква Закона. Формальной правоте ортодоксов он смело противопоставил Откровение, внутренняя достоверность которого была для апостола бесспорной. Оно говорило, что единение с Богом во Христе уже не требует как обязательного условия старых знаков причастности к народу Божию, тем более - для неевреев. Древние уставы Господни отслужили свою службу; теперь Давший их творит все новое. Разумеется, Павел не имел в виду замену одной сложной системы обрядов - другой, вроде того, что возникло в Средневековье; Евангелие открывалось апостолу как вера, проникнутая духом любви и свободы, вера, которая нуждается лишь в немногих внешних символах. Закон Мессии не может повторять, копировать отживший Закон: в противном случае он стал бы излишним.

Павлу было необычайно важно, как отнесется к его словам Варнава, поскольку его друг принадлежал к числу самых уважаемых членов церкви-матери. И Иосиф, видимо, не без колебаний, поддержал его. Как левит он знал, что по традиции учитель-книжник имеет право истолковывать Писание достаточно свободно. А следовательно, и Савл, ученик Гамалиила, может дополнять Слово Божие тем, что открыто ему самому [2]. Однако прочие иерусалимцы продолжали настаивать на своем; дискуссия неизбежно превращалась в распрю. Верующие были растеряны и обескуражены: с одной стороны, слово Иерусалима имело в их глазах высокий авторитет, а с другой - успехи миссионеров в Галатии доказывали, что Бог благословил их начинания. Ни старейшины, ни новообращенные Антиохии не считали себя способными разобраться в сложном богословском споре. Естественно, возникла мысль отправить в Иудею посланцев церкви, чтобы там они получили окончательное разъяснение.

Всем, конечно, хотелось включить в делегацию Варнаву и Павла, но Тарсянин, видимо, не знал, стоит ли ему принимать участие в этом щекотливом деле. Впоследствии он сам подчеркивал, что дал согласие только "по откровению" [3]. В качестве представителя от крещенных "эллинов" был взят некий Тит, ставший потом помощником апостола.

Отправившись на юг, они по дороге посетили общины в Финикии и Самарии, основанные эллинистами четырнадцать лет назад; повсюду их встречали с почетом.

Но что ждало посланцев в Иерусалиме? Едва ли они надеялись найти там такой же прием. А Павлу и Варнаве тем более нетрудно было догадаться, с каким отпором они столкнутся в столице Иудеи.
 
 

Иерусалимская церковь. Св. Иаков Праведный

За годы, истекшие с памятной Пятидесятницы, у общины Иерусалима сложились собственные прочные традиции. Две волны преследований не сломили ее; к тому же после смерти царя Агриппы I положение назарян намного улучшилось. Во главе фарисеев находился тогда либеральный учитель Иоханан бен Заккай. Он славился широкой терпимостью и считал, что даже язычники могут быть спасены своими добрыми делами. Иоханан сторонился экстремистов, призывавших к войне с Римом; своей главной задачей он считал укрепление веры и благочестия. Девизом его были слова: "Служи Всевышнему не из страха, а из любви" [4]. Влияние Иоханана отчасти объясняет, почему многие фарисеи сблизились с назарянами, а некоторые приняли крещение.

Этому также немало способствовал Иаков Брат Господень. С тех пор, как в начале сороковых годов Петр и другие апостолы покинули Иерусалим, престиж назаретской семьи возрос еще больше. Члены ее, особенно Иаков, были настоящими образцами древнего отеческого благочестия. Его считали чуть ли не тринадцатым апостолом, которому Христос открыл некие тайны наравне с Кифой и сыновьями Зеведеевыми. Брата Господня называли цадиком, праведным, и облиамом, что значит оплот народа. Уже при жизни он превратился в легендарную фигуру. Говорили, что этот почтенный старец - живое олицетворение Закона, ради которого созданы небо и земля. Он был "назиритом", посвященным Богу от рождения: не пил вина, не стриг волос, воздерживался от мяса. Когда Иаков проходил по улицам, его приветствовали, словно первосвященника; он якобы и одевался, как архиерей, в льняной эфод и имел право входить в Святое Святых. Последняя подробность легенды - явный вымысел, но сама по себе она интересна как показатель отношения к главе иерусалимских христиан [5].

Св. Иаков не разделял взглядов Стефана на храмовое служение, его постоянно видели в Доме Господнем, где он денно и нощно молился за народ. Такого человека фарисеи не могли упрекнуть ни в чем. Он поистине "превзошел их в праведности". Его строгое соблюдение Торы было в глазах ревнителей серьезным аргументом в пользу учения назарян.

***

Следуя примеру Иакова Праведного, евреи-христиане, сплотившиеся вокруг него, по-прежнему пунктуально выполняли все обряды, по-прежнему называли дома своих молитвенных собраний синагогами, по-прежнему хранили субботу и ограничивались лишь дозволенной Законом пищей. Как и в первые дни, они рассчитывали на скорое обращение всего народа, который из грешного Израиля должен будет превратиться в "Израиль Божий".

Огромным преимуществом церкви св. Иакова было то, что она хранила подлинные предания о евангельских событиях. В этой среде хорошо помнили причти и изречения Иисусовы; именно отсюда впоследствии выйдут в мир первые записи, которые составят основу Евангелий.

Дух Иерусалимской церкви запечатлелся и в послании, носящем имя св. Иакова. Правда, оно написано на хорошем греческом языке и поэтому вряд ли принадлежит непосредственно самому Брату Господню. Но в Иудее, как мы знаем, слова наставников запоминали наизусть. По-видимому, это послание, обращенное к евреям-христианам стран рассеяния, есть посмертная запись поучений Иакова Праведного [6]. Они очень близки к Нагорной проповеди и в то же время перекликаются с произведениями ветхозаветной мудрости. Некоторые места послания напоминают книги пророков:

Вы, богатые, плачьте и рыдайте о надвигающихся на вас бедствиях: 
Богатство ваше сгнило, и одежды изъедены молью; 
Золото и серебро ваше проржавели, 
и ржавчина их будет свидетельствовать против вас, 
и съест вашу плоть, как огонь... 
Вот удержанная вами плата работников, собравших хлеб с полей ваших, вопиет, 
и крики жнецов дошли до слуха Господа Саваофа[7].

Если богатство изображено в послании как великий соблазн для души человека, то бедность превозносится. Иерусалимские христиане сознавали себя преемниками древних нестяжателей.

Тем не менее приверженность к обрядовому благочестию невольно отдаляла церковь св. Иакова от духа Христовой свободы. Можно сказать, что, сохранив бесценное евангельское богатство, иерусалимляне куда меньше проникли в его сущность, чем апостол Павел. Они слишком дорожили культовой оболочкой веры, формой, в которой крылась опасность застоя.

Легко вообразить, как огорчило этих набожных людей известие из Антиохии. У них в сознании не укладывалось, что есть где-то целая община их собратьев по вере, которые пренебрегают Законом Божиим. Кроме христиан из фарисеев, больше всех, вероятно, негодовали те, что называли себя эбионитами, бедняками. В то время они еще не откололись от новозаветной Церкви и выражали в ней тенденцию крайнего законничества. Эбиониты хотели удержать порядки первоначальных дней общины: отказывались от частной собственности, жили на подаяние.

Ядро эбионитов образовалось, видимо, из обращенных в христианство ессеев, которые принесли с собой склонность к суровому аскетизму. По некоторым сообщениям, эбиониты, как и ессеи, отвергали храмовые жертвы. Но это диктовалось отнюдь не желанием сократить число священных церемоний, а просто Храм казался им оскверненным из-за грехов клира. Сами эбиониты ставили обряды высоко и к прежним - добавляли новые, в частности, ежедневные омовения [8]. Естественно, что антиохийцы, отказавшиеся от обрезания, были для ревнителей Закона вольнодумцами и вероотступниками.

Обо всем этом вероятно думал с тревогой Павел, когда за холмами показались стены Иерусалима.

"Апостольский собор"

Прибыв в город, посланцы решили сначала повидаться с наиболее влиятельными братьями, с теми, кого почитали "столпами" Церкви. К их счастью в Иерусалим как раз приехали Петр и Иоанн Зеведеев.

Итак, Павел второй раз встретился с Кифой, но теперь уже не как вчерашний враг и новичок, а как проповедник и пастырь, немало потрудившийся для дела Божия. В беседе также приняли участие апостол Иоанн и Иаков Праведный.

Тарсянин рассказал им о чудесных явлениях благодати в Сирии и Галатийской провинции, о том, как они с Варнавой открыли дверь веры иноплеменникам, под конец же, употребив свое любимое спортивное выражение, спросил, не бежал ли он впустую?

Отчет его произвел сильное впечатление. Однако этой частной беседой, которую Павел считал решающей, ограничиться не удалось.

Поборники традиции не желали соглашаться с тем, что считали вредным новшеством. Кто хочет войти в Церковь Нового Завета, твердили они, обязан сначала принять знак Завета первого - Моисеева. Они, в частности, потребовали обрезания и от Тита.

Павел сопротивлялся всеми силами. В Послании к галатам апостол позднее писал, что они с Варнавой "не уступили и не подчинились ни на час" этим "вкравшимся лжебратьям", как он с горечью называл своих бывших сотоварищей по фарисейству. "Они проникли выследить нашу свободу, - писал он, - которую мы имеем во Христе Иисусе" [9]. Всегда готовый идти навстречу в том, что считал второстепенным, Павел в данном случае проявил непреклонность.

Чтобы дело не зашло в тупик, пришлось созвать общий совет старейшин Иерусалимской церкви во главе с тремя "столпами". Вероятно, число собравшихся было невелико, так что они могли разместиться в одном доме. Это совещание и вошло в историю под названием "Апостольского собора".

Начался он острой полемикой. Лука упоминает о ней вскользь, говоря лишь о "многих прениях", но мы уже знаем, какие доводы могли приводить оппоненты антиохийцев, и опровергнуть их было непросто: за ними стояла буква Библии и ссылка на Самого Христа. Правоверные, возможно, указывали и на пример месопотамского царя из Адиабены, мать которого недавно посетила Иерусалим: уверовав в единого Бога, он принял и обрезание, несмотря на то, что либеральные иудеи его отговаривали. Разве не будет этот человек служить живым укором для язычников, принявших христианство?..

***

Нас не должно удивлять, что первый серьезный кризис в Церкви возник в связи с обрядами. Людям легче отказаться от своих убеждений, чем от обычаев: это коренится в законах психологии. Хотя обычай есть то русло, по которому чаще всего текут реки духовной жизни, но проще сохранять ритуалы, чем верность духу. Так, например, русские старообрядцы предпочли идти на костры и в застенки, лишь бы удержать двуперстие и семь просфор. А в памяти Израиля, в том числе и его христиан, еще свежи были воспоминания о мучениках маккавейской эпохи, которые погибли за Закон.

На расстояние многих столетий порой кажется, что спор, разделивший Церковь, мог бы быть предотвращен, если бы Христос точно определил место Закона в Своем учении. Но вспомнив, что Он проповедовал исключительно среди иудеев, для которых вся Тора была аксиомой, мы поймем, почему Он не мог высказаться до конца. Сначала Господь говорил о том, что пришел "восполнить" Закон, затем определил новое отношение к мести и клятве, запретной пище и разводу и, наконец, указал на две главные заповеди в Торе. Все это уже содержало предпосылку для пересмотра Моисеева Закона.

Закон был дан Богом, и только Бог может изменять и тем более отменять его. Но в таком случае именно Мессия, Сын Небесного Отца, имеет эту власть ("А Я говорю вам..."). Само же дело дальнейшего конкретного переосмысления Ветхого Завета в свете Нового Христос предоставил ученикам, которым обещал содействие Святого Духа.

На иерусалимском собрании 49 года со всей очевидностью и была явлена эта небесная помощь.

Произошло почти чудо, когда слово взял Симон бар-Иона, чья приверженность традиции ни у кого не вызывала сомнений [10]. Наверняка ожидали, что первый среди апостолов примет сторону ортодоксов, но вместо этого Петр высказался в пользу свободной практики антиохийцев. Он напомнил, как крестил в Кесарии необрезанных и Дух Божий почил на них в его, Петра, присутствии. Это доказывало, что воля Господня - принимать в Церковь даже тех, кто не соблюдает иудейских обрядов. Согласие с Кифой выразил и апостол Иоанн.

Вслед за ними Павел повторил - уже для всех собравшихся - свой рассказ о миссии, и старейшины невольно умолкли, слушая его...

***

Среди историков бытует мнение, что на этом собор и завершился. Полагают, что Лука присоединил к его описанию отчет о другой встрече старейшин в Иерусалиме [11]. Но эта гипотеза сомнительна, поскольку игнорирует одну важную практическую проблему, которая несомненно должна была быть поднята: если иноплеменников можно крестить, не требуя от них обрезания и подзаконной жизни, то как в этом случае они смогут общаться со своими собратьями-евреями? Ведь каноны, которые регламентировали каждый шаг иудея, были даны именно для того, чтобы обособить верных от окружающего мира. Например, употреблять мясо, не выпустив из него кровь, было для иудеев столь же нечестиво, как для христиан последующих поколений есть скоромное в Великую Пятницу.

В конце концов св. Иаков предложил компромиссный вариант: еврейские христиане останутся при отеческих устоях, а прочих ограничат минимальными правилами.

- Полагаю, - сказал, поднявшись, Иаков, - не затруднять обращающихся к Богу из язычников, но написать им, чтобы воздерживались от оскверненного идолами, от блуда, от удавленины и от крови.

Это был в сущности вполне традиционный выход из положения. Подобные упрощенные заповеди назывались Ноевыми, и издавна считалось, что, соблюдая их, уверовавший иноплеменник может быть спасен [12].

Таким образом, Брат Господень, а с ним весь собор положили начало первой национальной церкви, в данном случае - израильской. Этот шаг заключал в себе как большие перспективы, так и немалый риск. Плодотворным было то, что Церковь в принципе оказалась готовой учитывать религиозные и культурные особенности просвещаемых ею народов; но одновременно здесь крылась и угроза самозамыкания общин. Правда, пока существовала империя, эта опасность была невелика: в пределах державы все народы сплачивала единая греко-римская культура. Однако позднее угроза возросла. Большинство церковных расколов, порой принимавших обличие ересей, выражало центробежные тенденции поместных церквей.

Вероятно, апостолы предчувствовали такую возможность разделений и предложили узаконить обычай, который бы стал залогом церковного единства. "Узнав о благодати, данной мне, - вспоминал потом ап. Павел, - Иаков и Кифа и Иоанн, которые были почитаемы столпами, подали мне и Варнаве руку общения, чтобы нам идти к язычникам, а им - к обрезанным; только, чтобы мы помнили бедных: это именно я и постарался исполнить" [13]. Попечение о нуждах церкви-матери, особенно о ее членах, избравших добровольную нищету, стало тем актом, который закреплял связь между ней и новыми общинами.

Было составлено послание, которое Павлу и Варнаве поручили отвезти в Антиохию. Деяния приводят его полностью.

"Апостолы и пресвитеры братья - находящимся в Антиохии и Сирии и Киликии братьям из язычников - радоваться. Так как мы услышали, что некоторые из наших смутили вас своими словами и растревожили ваши души, говоря, что должно обрезываться и соблюдать закон, чего мы им не поручали, - угодно было нам с общего согласия, избрав мужей, послать вам (письмо) с возлюбленными нашими Варнавой и Павлом, людьми, предавшими души за имя Господа нашего Иисуса Христа. Итак мы послали Иуду и Силу, которые объявят вам то же самое на словах. Ибо угодно было Духу Святому и нам не возлагать на вас никакого лишнего бремени, кроме этого необходимого: воздерживаться от идоложертвенного, и крови, и удавленины, и блуда. Храня себя от этого, вы поступите хорошо. Будьте здоровы"[14].

Иуда и Сила, носивший второе имя Сильван, были пророками Иерусалимской церкви. Их приезд в Антиохию должен был подтвердить соборное решение, а если нужно - разъяснить его.

Обязанности христиан-евреев в послании не уточнялись; они и без того был ясны, ибо, как сказал Иаков, "Моисей, читаемый в синагогах каждую субботу от древних поколений, имеет своих проповедников во всех городах" [15].

***

Остается при этом загадкой: почему св. Павел нигде прямо не ссылается на послание, которое он сам же должен был отвезти в Антиохию? Не расценил ли он его, как слишком большую уступку ортодоксам?

Чтобы найти ответ на этот вопрос, коснемся смысла самих запретов, перечисленных в послании.

Идоложертвенной называли ту пищу, которая была частью культовой трапезы в честь богов. Жертва издревле понималась как знак единения с высшими силами. Так понимали ее в Ветхом Завете, так понимал ее и апостол. "Смотрите на Израиля по плоти, - писал он христианам-эллинам, - те, которые едят от жертвенника, не общники ли они жертвенника? Что я имею в виду? То ли, что идоложертвенное есть ничто или что идол - ничто? Нет, но, что они приносимое ими в жертву приносят демонам, а не Богу. Но я не хочу, чтобы вы становились общниками демонов" [16]. Следовательно, св. Павел признавал законность первого требования собора; он потом лишь предостерегал от ненужной щепетильности христиан, которые даже на рынке старались узнать: не от языческого ли алтаря покупаемое мясо.

О запрете на кровь и удавленину апостол не писал, но этот обычай был очень древним; кровь означала жизнь, а жизнь принадлежит только Богу. В общинах Павла правило не употреблять кровь, вероятно, соблюдалось. Во всяком случае оно удерживалось в церквах вплоть до III века [17]. Его отмирание было связано с тем, что древневосточный взгляд на кровь как носитель жизни постепенно исчез.

И наконец, блудом в соборном послании очевидно называется не просто нарушение седьмой заповеди, но и всевозможные грехи плоти, включая кровосмешение, столь распространенное в античном мире. Против такой нравственной строгости апостол не мог возражать. Он сам был непримирим к распущенности и нарушению чистоты.

Итак, Ноевы заповеди были для Павла вполне приемлемыми. Что же в установке собора могло его смущать? Очевидно сам принцип национальных церквей. Кроме того, апостол уже тогда едва ли разделял взгляд Иакова Праведного на обрезание и Закон. Он смотрел на ритуальные традиции как на отжившие - даже для евреев. В крайнем случае он мог допускать их, но и то лишь как дань национальному прошлому, не более [18].

В иерусалимской встрече лично для самого Павла важнее всего оказалось то, что "столпы" открыто и перед всеми признали его право благовествовать народам. "Подать руку общения" - означало в древности заключить договор; тем самым статус Тарсянина и Варнавы был утвержден и одобрен, роли распределены. Иаков оставался главой иерусалимских христиан, Кифа и сын Зеведеев продолжали свою проповедь среди иудеев, а Павел с Варнавой направлялись обращать язычников.

"Апостол народов"

В Сирию посланцы вернулись с чувством глубокого облегчения. То, что ортодоксы вынуждены были отступить, было настоящей большой победой. Она стала поворотным пунктом в истории молодого христианства: Господь указывал ему новые пути, о которых иные не подозревали, а иные их даже страшились.

Пророки еврейской общины Иуда Варсава и Сильван подкрепили своим авторитетом изложенное в послании и напомнили о помощи бедным. Они молились и проповедовали среди антиохийцев, а затем отбыли на родину. Можно было надеяться, что все споры утихнут.

Вскоре Сильван вторично посетил Антиохию: по-видимому, он почувствовал большое расположение к Павлу [19]. Пророк пришел вместе с апостолом Петром, начинавшим новый обход иудейских общин. Братская атмосфера Антиохийской церкви покорила Кифу. Рыбак вошел в ее жизнь со свойственной ему открытостью, а когда верные собирались для трапезы и Вечери Господней, он садился с ними за стол, не спрашивая, кто еврей, а кто грек. Однако неожиданно мир снова был нарушен.

Ортодоксы в Иерусалиме настояли на том, чтобы Иаков послал нескольких людей проверить, насколько строго проводится принцип двух церквей. Каково же было их смущение, когда они увидели, что сам Петр ест "нечистую" пищу вместе со всеми, забыв о долге правоверного иудея. Их косые взгляды и ропот в свою очередь смутили апостола. Опасаясь дальнейшего соблазна, он вообще перестал приходить на общие трапезы. Такую же тактику избрал и Варнава.

Павел был возмущен: нельзя допустить, чтобы обветшалые перегородки разделяли тех, кто един во Христе. За Его Трапезой все различия должны быть забыты! Тарсянин и не пытался совместить это убеждение с установками собор, ведь он надеялся, что Господь скоро вновь явится в мир и все недоумения отпадут сами собой. Но он боялся, что до тех пор поступок ап. Петра и Варнавы сведет на нет то ценное, что было достигнуто в Иерусалиме: крещеные эллины могут подумать, что Кифа и Иосиф молчаливо признали необходимость для них канонов Торы...

"Когда я увидел, - вспоминает св. Павел, - что они не прямо поступают по истине Евангелия, я сказал Кифе в присутствии всех:

- Если ты, будучи иудеем, живешь не как иудей, а как иноплеменник, зачем же ты заставляешь иудействовать иноплеменников?"

Он намекал, что до прибытия людей от Иакова Петр вел себя иначе. Неизвестно, как отозвался на эти слова Кифа: оказавшийся между двух огней. Скорее всего, в душе он был согласен с Тарсянином, но промолчал, не желая задевать братьев из Иерусалима.

Горячность Павла не помогла разрядить обстановку и сгладить возникшую неловкость. Стало очевидно, что собор оставил многие вопросы открытыми. Павла все это тяготило; его неудержимо потянуло туда, где он смог бы начать все заново, не оглядываясь на старозаветных церковников.

Он предложил Варнаве вторично посетить общины, основанные ими в южной Галатии. Иосиф, также огорченный происшедшим, рад был покинуть Антиохию.

Начали собираться в дорогу. Иосиф выразил желание снова взять с собой Иоанна Марка, который вместе с Петром и Сильваном недавно пришел в Антиохию. Павел наотрез отказался: он помнил, как молодой левит бросил их в самом начале путешествия. Он считал, что на Марка больше нельзя полагаться. Но теперь Варнава предпочел Павлу брата и заявил, что в таком случае они с Марком отплывают на Кипр. Едва ли им руководила простая обида - видимо, Иосиф, миролюбивый по натуре, боялся, что, оставшись с Павлом, он обречен участвовать в распрях и попадать в трудные положения.

Так разошлись дороги двух замечательных людей. С тех пор Варнава исчезает из нашего поля зрения. Он продолжал трудиться для Евангелия; с годами ссора была забыта, и апостол с большой теплотой отзывался об Иосифе и Марке. Но ход событий уже нельзя было изменить. Тарсянин становился главной фигурой в языческой миссии.

От случившегося пострадали оба. Впрочем, Павла в какой-то мере утешило то, что отправиться с ним выразил готовность Сильван. Это была неожиданная удача. Как пророк Иерусалимской церкви он мог рассеять подозрения ортодоксов, а кроме того, Сильван, подобно Павлу, имел римское гражданство, а это было немалым преимуществом в чужих странах.

Апостол Петр остался в Антиохии. Он пробыл там некоторое время, а потом решил последовать примеру Павла. В сопровождении жены и Иоанна Зеведеева он посетил ряд иудео-христианских общин за пределами Сирии и позднее, вероятно, побывал даже в Греции. На Кипре он отыскал Марка, который стал служить апостолу в качестве переводчика: греческий язык Петр знал плохо [20].

Несмотря на колебания в Антиохии, Бар-Иона не изменил взглядам, высказанным им на соборе. Христианам-законникам так и не удалось склонить его на свою сторону. А сблизившись незадолго до смерти с Силой, апостол проникся идеями Тарсянина. Это видно хотя бы из Посланий, написанных от имени св. Петра [21].

Судьба же прочих из числа Двенадцати покрыта тайной. Лука ничего не знает о том, где они жили после 42 года. Поздние легенды утверждают, что Андрей, брат Петра, проповедовал в Малой Азии и в Причерноморье, Фома - в Парфянских странах и Индии, а Фаддей и Матфей - в Сирии. Сам факт этих апостольских путешествий не вызывает сомнений, но рассказы о них заимствованы из гностических книг, достоверность которых весьма спорна [22].

Трудно объяснить, как получилось, что эти люди, бывшие живыми свидетелями земной жизни Спасителя, словно растворились в массе верующих и о них почти ничего не известно. Однако в такой участи есть особое величие: она - пример исполнения слов Христовых: "Если зерно пшеничное, упав на землю, не умрет, оно останется одно, и если умрет, принесет много плода".

Для Павла же начинался период самостоятельных миссий. Последующие годы принесут ему много радости и горя. Порой ему будет казаться, что против него вооружился весь мир. Иудеи проклянут его как отступника от Закона, еврейские христиане будут смотреть на Тарсянина как на вольнодумца, язычники - станут преследовать как возмутителя спокойствия. И даже после смерти апостола народов споры вокруг него не утихнут. "Так неповторимо ярок весь образ этого человека, что "Павлов вопрос" останется навсегда одним их центральных вопросов христианской истории, источником вдохновения для всех, "камнем преткновения и соблазна" для многих" [23]. Эти слова православного богослова можно поставить эпиграфом ко всей жизни св. Павла.
 
 

"Камень преткновения"

Какую бы доблесть ни проявляли пророки, патриархи, праведники, апостолы, мученики, - все это в совокупности имел Павел... Подлинно, как птица, летал он по вселенной и, как бестелесный, презирал труды и опасности.

Свт.  Иоанн Златоуст

Истинное христианство, которое будет жить вечно, вышло из Евангелия, а не из Посланий Павла. Писания Павла были опасностью, подводным камнем, причиной многих изъянов христианского богословия.

Эрнест Ренан, историк

В сущности, был только один Христианин, и Он умер на кресте... При помощи Павла жрец еще раз захотел добиться власти, - ему нужны были только понятия, ученики, символы, которые гипнотизируют массы, образуют стада.

Фридрих Ницше, философ

Павел действовал так, чтобы порвать всякую связь между иудаизмом и христианством... Павел смотрел на христианство как на прямую противоположность иудаизму.

Генрих Грец, еврейский историк

Павел был тот, кто понял Учителя и продолжил начатое Им дело.

Адольф Гарнак, протестантский историк

Только через св. Павла Евангелие Христово сохранилось в апостольском веке и сделалось потом стихией, претворяющей историю.

Николай Глубоковский, православный богослов

Если вообще существовала "великая личность", призвавшая к жизни новую религию, то это был не псевдоисторический Иисус, а Павел.

Артур Древс, философ

Не Иисус, который был арийцем, а еврей Павел - создатель христианства. Восхваляя миролюбие и дух равенства, Павел лишил Римскую империю ее иерархического, военного мировоззрения, которое являлось ее стержнем, что и привело ее к падению.

Адольф Гитлер

Павел завладел наследием Иисуса, втиснул его в рамки догматического христианства.

Герберт Уэллс, писатель

У Павла - полное согласие с учение Иисуса. Эллинизация христианства началась не  Павла, а после него.

Альберт Швейцер, философ

Павел остается не греком, его мысли и чувства коренятся в иудействе, Ветхом Завете.

Эрнст Добшютц, протестантский историк

Новый Завет в своей большей части состоит из двух биографий: Христа в Евангелиях, а затем одного из Его апостолов, пришедшего последним, - св. Павла. Это удивительный, имеющий огромное значение, факт.

Эжен Алло, католический богослов

 

"Идти к язычникам..."

Обдумывая новые, более широкие планы, св. Павел избрал теперь пеший маршрут, который вел из Антиохии в Галатию через горные перевалы. Покинув столицу Сирии, они с Сильваном прошли вдоль побережья, посетили родину апостола, а оттуда двинулись в горы. Хороший римский тракт позволил им благополучно миновать угрюмые ущелья Киликии. После спуска в долину они свернули на запад и добрались до Ликаонии. Там Павла ждала радость: церкви его не зачахли. В Листре он нашел молодого, полного сил помощника. Тимофей, сын Евники, которого он обратил еще в первый свой приход, вырос и стал за это время любимцем всей общины. Услышав о нем так много хороших отзывов, апостол захотел взять его с собой. Он крестил Тимофея и, вероятно, по совету Сильвана, согласился, чтобы тот прошел через обряд обрезания. Это было сделано в соответствии с Законом, который определял национальность человека по матери. Пойдя на такой шаг, Павел хотел продемонстрировать свою верность собору и защититься от нареканий.

При крещении Тимофея Сильван предрек ему славное будущее. И действительно, мало было людей, столь дорогих сердцу Павла. Не имея собственных детей, апостол считал юношу "любимым сыном в вере" и признавался, что его помощь и забота были неоценимы" [24].

Из южной Галатии путешественники намеревались идти дальше на запад. Там в столице проконсульской Асии великом городе Эфесе как бы сходились торговые и культурные магистрали восточного Средиземноморья. Лучшего опорного пункта для проповеди Евангелия было не найти. Но, как пишет св. Лука, Дух Божий "не допустил" их туда. Быть может, Сильвану как пророку был голос, остановивший их. После этого план изменили и пошли на север к берегам Черного моря. Нигде не задерживаясь, миновали Фригию и внутреннюю Галатию, чтобы скорее достичь области Вифинии. Однако идти туда снова "не позволил им Дух Иисусов". Казалось, таинственная рука направляет миссионеров на иную дорогу. Послушные этому велению, они двинулись на северо-запад.

***

Когда биографы говорят, что апостол Павел был немощным, хилым человеком, они забывают, каких невероятных усилий требовал от него труд благовестника. Пересекая страны, они с Силой и Тимофеем покрыли за сравнительно короткий срок такое же расстояние, какое отделяет Москву от Кавказа. За скупыми строками Деяний надо суметь увидеть бесконечные пыльные магистрали среди холмов и плоскогорий, на которых они порой изнывали от зноя, а ночами дрожали от холода где-нибудь под деревом, если не успевали отыскать придорожную гостиницу.

Но с каждым шагом томительного пути Павел убеждался, что его ведет нездешняя сила, что Дух Христов как бы соединился с его духом. "Все могу в Укрепляющем меня", - говорил он. Это переживание нельзя было сравнить с тем, что дает чтение уставов Торы. Воистину там Бог был грозным Отцом, повелевающим и взыскательным, а теперь через Своего Сына Он изливает силу, спасение и любовь. Точно Сам Воскресший живет и действует в Своих посланниках.

Мысль о слиянии с Высшим язычнику казалась бы вполне естественной: ведь сокровенные силы одушевляют все вокруг. Во все времена мистики были уверены, что могут раствориться в Едином. Но Павлу, выросшему на Библии, сама эта идея должна была представляться кощунственной. Конечно, он знал, что Слава Вседержителя пронизывает природу; но она только "ореол" Божий; Сам же Господь "обитает во свете неприступном", Он - "огонь поядающий". Слиться с Ним не в силах ни одно тварное существо. Претендовать на такое слияние может лишь слепая гордыня.

Только через Мессию, Который одновременно принадлежит миру горнему и дольнему, Сущий открывает путь к Себе.

Когда св. Павел думал об этой тайне приобщения к Небу через Христа, в душе его звучали слова гимна, то ли слышанные им на собрании верных, то ли сложившиеся сами собой - слова о Спасителе, Который,

Будучи в образе Божием,
Не счел для Себя хищением
Быть равным Богу,
Но уничижил Себя,
Приняв образ служителя,
Быв в подобии человеческом
И по виду став как человек.
Он смирил Себя, быв послушным до смерти, 
и смерти крестной.
Потому и Бог превознес Его и даровал Ему имя,
Которое выше всякого имени,
Чтобы во имя Иисуса
Преклонилось всякое колено Небесных, земных и преисподних,
и всякий язык исповедал,
Что Иисус Христос - Господь, во славу Бога Отца[25].

Мессия пребывает в Боге, а люди могут пребывать в Мессии, ибо Он соединяет в Своем Духе всех любящих Его. Еще Писание учило, что Сын Человеческий есть средоточие "народа святых" [26]. Не потому ли Иисус Назарянин именовал Себя Дверью, Он - истинные врата жизни в Боге...

Но как войти в нее? Все молитвы и мысли св. Павла, все его беседы со спутниками были направлены на это. Он первый постиг тайну единения с Распятым и Воскресшим. Он не видел Его на земле Галилейской и в святом городе, но разве сейчас он не ощущает Его присутствия, разве не укрепляется Его Духом, разве не продолжает Мессия в нем, Павле, и других учениках Свое дело? Разве не являет Он Себя в сердце каждого, кто любит Его, как открылся тогда Савлу-гонителю? Все существо апостола наполнялось восторгом и благодарностью, которые позволяли ему забывать о трудном пути...

***

Но вот наконец после изнуряющей жары, среди сосен у горы Иды потянуло благодатной свежестью; в небе показались чайки. Впереди на высоком холму высится укрепленный римский городок Троада. Под его стенами и улицами спит вечным сном знаменитая Троя Гомера.

Какой человек, впервые увидя это место, не вспомнил бы о жестоких битвах, воспетых в Илиаде? Здесь у "ворот Азии" Александр начал свое покорение Востока. Он восстановил Трою в память Ахилла и принес жертву на его могиле. Македонец вдохновлялся его подвигами и всюду возил с собой Гомеровы поэмы. Но сегодня с Востока идут новые, мирные на этот раз, завоеватели: они владеют другим сокровищем, которым страстно желают поделиться с Западом.

Выйдя на прибрежный песок к искрящимся лазурным водам Эгейского моря, трое путников видят вдали очертания островов. Это мост между Азией и Европой. Не настало ли время воспользоваться им? Не для того ли привел их Господь сюда, на Илионское побережье?..

Миссионеры остаются в Троаде ненадолго. Павлу снится сон, яркий, как реальность - с ним заговаривает человек в македонской одежде и настойчиво просит: "Переправься к нам в Македонию и помоги нам". Значит, конец колебаниям. Именно эта страна ждет их за широкими морскими просторами.

***

На протяжении веков власть имущие часто унижали веру, распространяя ее насильственно: их в первую очередь заботило единомыслие среди подданных. Христианизация многих стран сопровождалась актами принуждения. Ничего подобного мы не находим у истоков Церкви. Ее апостолы были свободными миссионерами, искавшими свободного отклика на свою проповедь. Но мало того, сегодня слово "миссионер" связано с представлением о человеке, который несет веру отсталым народам, опираясь на специальный опыт и помощь разветвленных миссий; положение же св. Павла и его друзей было иным.

Сам апостол и Сильван принадлежали к подвластному народу, на который греко-римский мир смотрел свысока. Их ждала встреча не в дикарями, которых можно поразить дарами культуры, а с нациями, создавшими самые совершенные образцы науки и искусства, философии и общественных порядков, какие дотоле знало человечество.

Невозможно окинуть единым взглядом этот многообразный и мощный orbis Romanus ("римский мир"), внушавший страх и уважение своими легионами, постройками, техникой, располагавший армией чиновников, финансистов, полицейских, - словом, всеми средствами управления и подавления. Его цивилизация, несмотря на кризисы, находилась в зените. Незадолго до рождения ап. Павла умерли Вергилий, Гораций и Овидий; когда он был юношей, все образованные люди зачитывались Титом Ливием. Только что в Рим возвратился из ссылки и был обласкан при дворе философ Сенека, глава латинской стоической школы. Его учение, проникнутое гуманностью, космополитизмом и своеобразной мистикой, вскоре приобретет шумный успех.

Язвительный "Сатирикон" Петрония, шедевр грубоватого римского юмора, поэма Лукиана "Фарсалия", направленная против гражданских войн, научные труды Плиния Старшего, Колумелы, Квинтиллиана, - таковы лишь некоторые вехи культурной хроники во дни апостола Павла.

Политика, интриги дипломатов и придворных, цирковые зрелища, состязания по искусству, погоня за наживой, - вот что заполняло интересы людей, которых собирались обращать миссионеры. Знал этот мир и множество религий, доктрин и сект. Тайные обряды мистерий и новые братства объединяли тысячи обитателей империи.

Но Павел, родившийся в одном из крупнейших языческих центров, чувствовал великую духовную жажду, которая скрывалась за парадным фасадом Рима. Правда, у него было мало общего с западным образом мышления; он оставался человеком Востока, человеком Библии. Что мог он противопоставить царству Кесаря? На что мог рассчитывать? С точки зрения здравого смысла его предприятие казалось безумным. Однако апостол и не желал опираться ни на какую силу, кроме веры и помощи Божией. Он был уверен, что призыв македонянина исходит как бы из тайной души народа, и был готов возвестить язычникам о подлинном спасении, о Христе распятом, Который простирает руки ко всем людям земли.

***

Лето 49 года было уже на исходе, когда путешественники нашли корабль, отплывавший на Балканы. Теперь их уже четверо: в Троаде они встретились с греческим врачом Лукой, который взялся проводить их до Македонии. Христианин, крещенный еще прежде, вероятно, в Антиохии, он не раз бывал здесь по делам своей профессии: в древности странствия были обязательны для всех ученых мужей.

Лука оказался для Павла счастливым приобретением. Он был нужен не только как медик (вспомним, что апостола мучили приступы болезни) и не просто как проводник; в его лице Тарсянин нашел надежного помощника и друга.

Врач обладал легким характером и добрым сердцем, что делало его незаменимым в качестве спутника. Быть может, он не во всем понимал Павла, - это была участь большинства знавших его, - но зато он искренне к нему привязался. Его любовь к апостолу чувствуется в каждой строке Деяний, посвященных Павлу. Благодаря труду Луки наши сведения о миссии становятся более точными: Лука описывает ее уже как очевидец и участник.

"Книга эта, - справедливо замечает Эрнест Ренан, - в которой вылился первый порыв христианского сознания, - книга радости, пылкой и ясной веры. После гомеровских поэм мы не знаем произведения, проникнутого такой свежестью ощущений. В ней дышит утренний ветерок, она вся пропитана весело бодрящим запахом моря". Но мы уже знаем, что странствия апостола не были легкой прогулкой, и корабль, на который они взошли, не походил на современные комфортабельные суда. Пассажиры теснились на крошечной палубе среди тюков, канатов, огромных глиняных кувшинов, в которых перевозили зерно, оливковое масло, вино. В открытом море такие парусники были не очень надежны, поэтому капитаны предпочитали каботажное плавание, боясь терять берег из виду.

Впрочем, путь предстоял недолгий.
 






Comments