Гл.05. Антиохия

Глава пятая 
АНТИОХИЯ 
43-46 годы
 
 
Варнава призывает Павла в Сирию

Еще раньше, когда Иосиф Варнава жил на Кипре, он, вероятно, бывал в Тарсе и даже мог знать семью Павла. Теперь, придя в этот город, левит легко нашел его и предложил отправиться с ним в Сирию. Тарсянин, должно быть, воспринял такое предложение как призыв свыше. Не имея успеха на родине, он давно томился по иному поприщу. Поэтому он без колебаний дал согласие, и вскоре Антиохийская церковь уже приветствовала своего нового члена.

От иерусалимлян о Савле там слышали много удивительного и противоречивого. Его прихода ждали с волнением, к которому примешивалось любопытство. Однако при первом знакомстве Тарсянин едва ли мог произвести внушительное впечатление, особенно рядом с Варнавой. Иосиф был высоким осанистым человеком со спокойно-величавой манерой держаться; язычники находили в его наружности сходство с Зевсом; малорослый же Савл, экспансивный и резкий, выглядел скорее невзрачно со своими сросшимися бровями и крупным горбатым носом. К тому же, хотя ему было немногим больше тридцати, он уже облысел, а в бороде мелькала седина. Только серые глаза таили какую-то притягательную силу [1].

Савл был приведен в Антиохию как бы в роли помощника Варнавы, но прошло совсем немного времени, и он с молчаливого согласия всей церкви оказался в числе ее руководителей. Видимо, сыграли роль и его подготовка (он был единственным богословом среди братьев), и необыкновенная личность Тарсянина. Антиохийцы скоро поняли, что имеют дело с настоящим пророком милостью Божией. Само чудо его призвания, когда Воскресший властно повернул жизненный путь Савла, вызывало в памяти сказания об Амосе и Исайе.

По всему можно было заметить, что Савлом владела одна-единственная возвышенная мысль, захватившая его целиком. Каждый свой шаг он словно совершал в реальном присутствии Господа. Отрешенность от земного соединялась в Савле с поразительным здравым реализмом. Духовидец и мистик, парящий в сфере тайн и высоких умозрений, он, однако, был мало похож на хрупкого мечтателя, каким его изобразил на своем полотне Эль Греко. Апостол стал первым из тех подвижников Церкви, которые умели, живя в Боге, твердо стоять на земле. Он не уклонялся от решения важных практических проблем, обнаруживая недюжинный организаторский дар. Под обманчивой невзрачной внешностью крылась железная воля, что не раз проявлялось в критических обстоятельствах. Павел умел сохранять хладнокровие - стоял ли он перед толпой или судьями, находился ли в опасности. Так однажды, когда кораблю, на котором плыл апостол, угрожала гибель, из всех людей на борту только он один не потерял самообладания и тем всех спас.

Жизнь без семьи, без дома могла бы иссушить его душу, сделать мрачным и замкнутым. Но этого не случилось. Св. Павел был не лишен юмора и подчас неожиданной шуткой умел разрядить напряженную атмосферу; будучи вспыльчивым от природы, он научился сдерживать себя, проявляя при этом удивительное смирение и такт. Мы знаем немало людей, к которым апостол испытывал чувство глубокой привязанности и дружбы, и которые отвечали ему тем же. У этого нелегкого, как многие гении, человека, с годами появились преданные и самоотверженные ученики, "дети", как он порой называл их. Но насколько велика была их любовь, настолько сильна была и ненависть его противников. Люди, подобные Тарсянину, легко оказываются мишенью для нападок. Показательно, что ни Варнава, ни другие миссионеры, а именно Павел больше всего страдал и от иудеев, и от язычников. Даже со стороны единоверцев он, как мы увидим, нередко встречал непонимание и осуждение.

Одаренностью, знанием Библии, размахом замыслов апостол стоял на голову выше своего окружения, и из-за этого в каком-то смысле, наверно, чувствовал одиночество. Но одиночкой он никогда не был. Его неизменно видели в гуще людей: общение было стихией Павла.

Разумеется, он в чем-то уступал личным ученикам Спасителя, которые ходили с Ним по холмам и тропинкам Галилеи. То, что Павлу было известно о земной жизни Мессии, он узнал из Предания, сохраненного Иерусалимской церковью. Быть может, Павел и читал первые записи речей Иисусовых, но он редко ссылался на них [2]. "Своим" Евангелием он называл тайну, открытую ему Самим Воскресшим. Поэтому не столько события жизни и учение Христа, сколько Его крест, победа над смертью и незримое пребывание в мире являлись стержнем Павловой проповеди.

Никогда он не забывал о том, как раньше "гнал Церковь Божию": он часто возвращался к событию у Дамаска, в котором познал спасающую силу Иисусову. Но, повторяем, св. Павел едва ли согласился бы с мыслью, что перешел тогда в "другую веру". Бог и Отец Иисуса Христа был для него тем же Богом, который заключил Завет с праотцами Израиля и, следовательно, с его предками.

В этот период жизни Савл еще не называл себя апостолом, как привык делать позднее. Его и других старейшин церкви в Антиохии именовали пророками и учителями [3]. Все они, кроме Павла, прибыли в Сирию из Иудеи. Деяния упоминают в их числе Симона Нигера (судя по прозвищу - вольноотпущенника), Лукия из землячества киренцев и старца Менахема, выросшего при дворе галилейского тетрарха Антипы. Одним из первых основателей общины был, вероятно, прозелит Николай, несколько лет назад избранный в совет Семи иерусалимских служителей.

Быть может, здесь же в Антиохии Павел впервые познакомился еще с одним крещенным прозелитом - Лукой. Этот скромный молодой грек, врач по профессии, всегда предпочитал держаться в тени, но именно он впоследствии станет спутником апостола, его биографом и выдающимся богословом ранней Церкви [4].
 
 

***

Как и у всех верующих того поколения, чувство близости Христа выражалось у Павла в надежде, что Иисус скоро вновь явится миру для Своей последней жатвы.

Ожидая Дня Господня, Савл и другие проповедники Евангелия хотели привлечь как можно больше душ на спасительный путь. Впоследствии Павел разработал даже нечто вроде "стратегического плана" завоевания мира для Христа.

Тарсянин словно был создан для такой задачи, хотя пройденная им школа, казалось, мало способствовала диалогу с язычниками. Уверенность, что Христос пришел ко всем народам, одолевала преграды традиций и воспитания. Новый антиохийский пророк сумел найти нужный подход к своей аудитории. Она не была для него книгой за семью печатями: недаром он вырос в языческом Тарсе.

Павел сознательно избегал таких чуждых грекам и сирийцам слов, как Царство Божие или Сын Человеческий; зато часто любил говорить о тайне спасения. Эти понятия находили живой отклик в эллинизированной Сирии, где процветали культы богов-избавителей. Но, разумеется, апостол вкладывал в эти слова совершенно иной, евангельский смысл.

Одно время среди историков Церкви и богословов было принято подчеркивать родство учения Павла с языческими религиями. Их ввели в заблуждение поверхностные аналогии и недооценка устоев, в которых сформировался св. Павел. Он не был настолько пропитан эллинством, как, например, его современник Филон, который в те самые годы пытался сочетать Ветхий Завет с греческой философией; Павел меньше всего может быть назван "христианским Филоном". Его идеи, стиль мышления и способ выражаться редко выходили за границы Библии и отеческого Предания. То, что ему открывалось, он выражал в формах, принятых иудейским богословием. Но и тут он проявлял безусловную оригинальность. Корни "Евангелия Павла" находились в его душе и мистическом опыте.

Неправы были те, кто пытался противопоставить Иисуса Христа и Его апостола. Тарсянин вовсе не смотрел на себя как на основателя нового учения. Средоточием его веры был Христос, Сын Божий. Павел проповедовал Его Евангелие, а себя считал только Его "рабом", служителем и благовестником.

То, что апостол не пересказывал дословно нравственных заветов Иисуса, отнюдь не отдаляло его от Благой Вести Христовой. Сам Господь говорил о Духе, Который будет в дальнейшем раскрывать Его Евангелие верным. Именно этот Дух и действовал через Павла, подвигая его заботиться о древе Церкви, возраставшей из зерна, посеянного Богочеловеком.
 
 

***

Одной из важнейших задач, стоявших перед Антиохийской общиной, было определение статуса крещеных язычников. Требовать ли от них усвоения всей совокупности библейских правил жизни? Обязывать ли принимать сложный конгломерат церковных уставов иудейства? Св. Павлу было известно, что некоторые учители иудаизма считают необязательным для прозелитов совершать обрезание и блюсти все уставы Торы [5]. Возвещая о Христе язычникам, апостол полностью одобрил этот взгляд. И руководствовался он отнюдь не тактическими соображениями, как это склонны утверждать некоторые его биографы. Хотя, в отличие от Востока для греко-римского мира обрезание являлось обрядом чуждым, его нельзя было считать непреодолимым препятствием. Ведь каждая древняя религия имела свои табу и бесчисленные ритуалы. Требование от обратившихся в иную веру принимать ее обычаи никого не удивляло. Это считалось в порядке вещей. В глазах язычников религия и священные церемонии составляли одно целое. Напомним, что народы, принявшие ислам, приняли вместе с ним и "печать Авраамову", обрезание.

Следует также заметить, то массы доверяли только тем религиям, которые имели древнее происхождение. Даже проповедник нового вынужден был ссылаться на авторитеты, освященные временем. Доктрина, не имевшая исконных корней, казалась подозрительным, чисто человеческим изобретением. Такую роль "исторического фундамента" играл для крещенных язычников Ветхий Завет; одним словом у них не было слишком веских причин отрицать заповеданные в Библии обряды.

Позиция св. Павла в отношении Закона определялась, с одной стороны, пророческой формулой "милосердие выше жертвы", а с другой - его взглядом на священную историю. Поскольку наступила новая мессианская эра, когда Бог "творит все новое", прежний Закон становится "ветхим" [6]. Христос заключил с верными иной Завет, в свете которого все древние культовые установления меркнут, как звезды при восходе Солнца. Для тех, в ком воцарился Дух Спасителя, магические священнодействия политеизма - мусор, и даже сакральные символы Ветхого Завета, по большей части - пройденный этап.

Эта решимость - пойти наперекор тысячелетним устоям - могла родиться только у человека, который был навсегда пленен Иисусом Христом...

"Во Христе Иисусе, - скажет апостол несколько лет спустя, - не имеет никакой силы ни обрезание, ни необрезание, но вера, любовью действующая... новая тварь[7].
 
 
 

***

Итак, этот фарисей, обладавший смелостью пророка, рассуждавший, как книжник, мысливший, как завоеватель мира, принял активное участие в начинании Варнавы и эллинистов, приобщая к Церкви множество иноплеменников. За год-полтора Антиохийская община распространилась далеко за пределы Сингонской улицы и еврейского квартала. Рано или поздно это должно было привлечь внимание римских властей города. Разумеется, их мало заботило появление еще одного религиозного братства: такие общины в Риме запрещались, но в провинциях на них смотрели сквозь пальцы. Однако возникла проблема юридического свойства.

Со времен Юлия Цезаря по всей империи иудеям был дарован особый статус: самоуправление, независимые суды и так далее. Власти не знали, нужно ли распространять эти права на секту, хотя и руководимую евреями, но насчитывающую уже немало сирийцев и греков. А если нет, то ее следовало как-то обозначить. В результате стали употреблять латинский термин христиане, образованный от греческого слова Христос[8].

Примечательно, что сами верующие долгое время не прилагали к себе этого названия. Новый Завет вкладывает его в уста иноверцев [9]. Последователи Христа продолжали называть себя учениками, святыми или просто братьями. А о своем учении они говорили не как о "христианстве", а как о Благой Вести или Пути. Оно было для них не доктриной, а практическим жизненным путем, который ведет их ко Дню Господню.

Если в Иерусалиме назаряне еще не отделяли себя от иудейской общины и приходили молиться в Храм, то у антиохийцев положение изменилось. Возникло братство людей, фактически независимое от синагоги, пестрое по своему составу. Впрочем, члены его смотрели на "Израиль Божий", на церковь Иудеи, как на свою прародительницу. Святой город, где жили Двенадцать, естественно признавался оплотом веры. Подобно иудеям диаспоры, антиохийские христиане поддерживали с Иерусалимом постоянные контакты. Связующим звеном служили посланцы-апостолы и странствующие пророки.

В начале 40-х годов несколько таких пророков прибыло в столицу Сирии, и один из них, по имени Агав, возвестил наступление голода по всей империи. Церковь-мать и без того находилась в стесненных обстоятельствах, поэтому было решено заранее собирать пожертвования для "братьев, живущих в Иудее". Так была продолжена ветхозаветная практика организованной помощи бедным [10].

Действительно, по берегам Средиземного моря вскоре прокатилась волна неурожаев. Император Клавдий едва мог обеспечить хлебом свою столицу [11]. Но особенно тяжким положение было на окраинах. Бедствие вот-вот могло распространиться и на Палестину.

Однако, прежде чем там разразился голод, над Иерусалимской церковью пронеслась другая буря.
 
 

События в Иерусалиме

В то самое время, когда Агав пришел к антиохийцам, в Иудее сменилось правительство. Желая успокоить страну, возбужденную безумствами Калигулы, Клавдий вместо прокуратора послал туда своего приближенного Агриппу, внука Ирода Великого, и дал ему титул царя. Пятидесятилетний Агриппа, ловкий интриган, сумевший в свое время уцелеть в роли наперсника Калигулы, понял, что настал наконец-то его час. Молодость его прошла среди придворной римской знати, но сейчас ему нужно было срочно менять образ жизни. Ему хотелось выглядеть настоящим иудейским монархом. Всеми средствами он силился доказать Иерусалиму свое правоверие. С этой целью марионеточный царь надумал начать расправы над инакомыслящими. А их в стране было немало.

Из всех направлений назарянское было самым беззащитным. Поэтому царь в первую очередь обрушился именно на него. Это происходило в третий год его правления, весной 44 года. По доносу был арестован галилеянин Иаков, сын Зеведея, и вскоре же обезглавлен. В чем заключался донос, неизвестно. Но мы знаем, что Иаков, как и его брат, был человеком пылкого характера (откуда и их прозвище "Сыны громовы"). Возможно, доносчик воспользовался каким-нибудь неосторожным словом в адрес властей. Так исполнилось пророчество Христово: Иаков первым из Двенадцати "испил чашу", о которой много лет назад предсказывал ему Учитель [12].

Видя, что Синедрион, перед которым он всячески заискивал, одобрил эту меру, царь на ней не остановился. Был отдан приказ взять под стражу Симона бар-Иону, главу назарян. На сей раз было задумано провести показательный процесс, однако его отложили на послепасхальные дни.

Истинное правосудие Агриппу не интересовало, поэтому из казематов Антониевой крепости путь Петра мог вести только на плаху.

Вся церковь находилась в горестном ожидании. Верные молились, собравшись в доме Марии, родственницы Варнавы.

Но потом случилось невероятное. Таинственная рука вывела Симона из крепости, и лишь оказавшись один на ночной улице, он понял, что это не сон. По спящему городу он добрался до дома Марии. Лука описывает его появление столь живо, что в словах евангелиста ясно слышится отзвук рассказа очевидца. "И когда он постучал в ворота дома, подошла послушать к двери служанка по имени Рода и, узнав голос Петра, от радости не отворила ворот, но, вбежав в дом, объявила, что там стоит Петр. Они же ей сказали: ты не в своем уме, но она твердила, что это так. А они говорили: это Ангел его. Между тем Петр продолжал стучаться. И они, отворив дверь, увидели его и поразились. Он же, сделав знак рукой, чтобы молчали, поведал им, как Господь вывел его из тюрьмы, и сказал: сообщите об этом Иакову и братьям. И, выйдя, направился в другое место" [13].

В этом рассказе обращают на себя внимание слова о "Иакове и братьях". Очевидно уже тогда Брат Господень занял ведущее место среди назарян. Теперь, когда Петр вынужден был покинуть Иерусалим, руководство общиной легло на плечи Иакова, который стал фактически ее главой. Скорее всего ап. Петр вместе с неразлучным Иоанном нашли убежище в своей родной Галилее. С этого времени они будут появляться в Иерусалиме лишь как почетные гости.

После загадочного исчезновения узника из крепости Агриппа, должно быть, постарался найти и арестовать Иакова. Но осуществить это намерение ему не удалось. В Кесарии царь вел переговоры с финикийцами. Там во время пышного праздника, устроенного в честь императора, Агриппа внезапно почувствовал себя плохо и был вынесен из театра. Через пять дней он умер в страшных мучениях. Не исключено, что он был отравлен одним из своих царедворцев, подкупленных послами Тира [14].

Опасность, нависшая над Иерусалимской церковью, на время была отведена. Но через два года в Иудее начался голод, которого все так страшились. Узнав об этом, антиохийцы направили туда Варнаву, чтобы он отвез братьям деньги, собранные уже заранее. В Деяниях сказано, что Иосифа сопровождал и Павел, но сам апостол не упоминает об этом. Возможно, он лишь проводил Варнаву до границы страны [15].

Возвращаясь, Варнава взял с собой юношу Иоанна Марка, сына Марии, который приходился ему двоюродным братом.
 






Comments